lara (i_lara) wrote,
lara
i_lara

Categories:
С тех пор как они расстались

 Любовь никуда не ушла, но, отделившись от тела,
стала называться "тоска".
       Юля Беломлинская, "Любовь втроем"


С тех пор как они расстались, время замедлило свой бег. День шел за три – как тогда, когда их разделяли выходные или праздники, но замедленность эта, скрашенная звонками на мобильный ("Я соскучилась" – это она) и обмена записочками по электронной почте ("Здравствуй, моя прелесть!" – это он), была совсем иного свойства... А потом случалась встреча, в календарные дни рисовавшаяся им по-разному, но всегда желанная и отчаянно
необходимая обоим.



...С тех пор как они расстались (как всегда, на пике страсти и взаимного обожания и, как всегда, внезапно и необъяснимо), Ляля много читала, подолгу болтаясь в интернете и переписываясь со всем миром, пытаясь залечить сердечные раны и восполнить зияющую пустоту внутри. Она даже сменила место службы, неожиданно получив весьма заманчивое предложение. Ни с кем не посоветовавшись, бросила теплый офис, знававший ее в самые тягостные и самые прекрасные минуты, и свернула с наезженной колеи ради новых ощущений, и новых лиц, и непривычных пейзажей за окнами сменяющих друг друга автобусов... Но, хотя окружающие воспринимали столь резкий поворот как удачный карьерный скачок, Ляля в глубине души не могла не отдавать себе отчета в том, что это всего лишь очередная попытка выжить после очередного сокрушительного удара. Попытка подавить боль, если уж не совсем избавиться от нее...

...С тех пор как они расстались, она больше ни разу не прикасалась к коричневому конверту, в котором хранились распечатки всех его посланий, – и первых, неистово нежных, и последних, безжалостно разящих наповал. С тех пор как они расстались, Ляля получила три предложения руки и сердца, одно – сыграть в кино, одно – сделать фотосессию в качестве модели, а также провести романтический вечер в ресторане на Манхэттене, поужинать в славном местечке в окрестностях Тель-Авива, выпить чашку кофе в Герцлии-Питуах, побывать во Франции (Париж), в Канаде (Торонто) и в других не менее достойных упоминания местах. Ей звонили респектабельный профессор Техниона, отбывавший в командировку в солнечную Калифорнию, 25-летний студент из Бруклина, адвокат из Лондона, свалившийся как снег на голову во время аврала на работе, и "несчастливо женатый, но надеющийся на счастливую встречу" безумный дизайнер из Нью-Йорка, уверявший Лялю в том, что "излучаемая ею красота" является отражением ее прекрасных душевных свойств"...
Ляля хохотала до слез, получая очередную порцию суперлативов. Решиться же на то, чтобы завязавшиеся в Сети и вне нее  знакомства каким-то образом материализовались, она не могла. Зная, что все погублено окончательно. Что ничего вернуть нельзя. Что невозможно всю жизнь встречаться и расставаться, встречаться и расставаться. Но, о Боже, все на свете русские и английские суперлативы, все непристойные и более чем пристойные предложения отдала бы даже не за ночь любви... не за море цветов на заднем сиденье его машины... всего лишь за утренний мэйл ("Моя радость!"), за один его звонок...

***
Светлая "тойота" стремительно неслась в ночь. Вжавшись в сиденье, Ляля шептала побелевшими губами: "Быстрей, Жень... Пожалуйста". Он пожал плечами: "Ты в своем уме, Лялька? Мы и так на пределе. И вообще – может, скажешь, куда мы несемся?" – "Куда-нибудь, Жень. Куда-нибудь"."Как жаль, что я сама не вожу, – подумала она. – Так и вцепилась бы сейчас в руль и прибавила газу..." Осторожный и практичный Женька заметно нервничал. "Ты не хочешь рассказать мне, что произошло?" – он потихоньку снижал скорость. Она искоса взглянула на него. "Прости. Знаешь, что мне всегда в тебе нравилось? Ты никогда не задавал вопросов". – "Но это вовсе не означало, что у меня их не было"."Я злоупотребляю, – укорила себя Ляля. – Злоупотребляю, как много лет назад, когда Женя был спасительной жилеткой на любой случай". И даже потом, когда до нее дошло наконец, что его отношение к ней отнюдь не исчерпывается дружеским участием и  готовностью помочь, все равно бежала к нему со всеми своими девичьими трагедиями и проблемами. Его плечо, на котором можно было всласть поплакать, представлялось самым надежным, чувуство юмора – неизменным и победительным. И как-то само собой получалось, что все казавшиеся драматическими коллизии, от придирок доцента Хохлова и ухаживаний аспиранта Сережи до страстей по Веньке, стараниями Жени неизбежно теряли остроту и накал. Он смотрел на мир своими голубыми,  всегда чуть прищуренными глазами, в уголках которых таились усмешка и знание чего-то такого, что было недоступно прочим.

Как-то в разгар зимней сессии, когда Ляля, рыдая в надежное плечо, заявила, что с нее хватит, надоел ей и Академгородок, и универ, и все поклонники, и все физиономии, и этот жуткий, невыносимый холод, Женька утер ей слезы, потащил умываться, а потом, не слушая робких возражений, запер в комнате: "Жди". Через полчаса заплаканная Ляля была усажена в такси, которое увезло их на всю ночь в заснеженный Н-ск. В программе были: балет "Дон-Кихот" в оперном с шампанским и икрой в антракте, а после спектакля – посещение Жениных друзей из московского цирка, прилетевших на гастроли. Всю ночь эти удивительные люди развлекали и смешили Лялю, при этом в большом количестве пили водку (Ляле из уважения наливали сухое красное), но никто, как ни странно, пьян не был. Женька смотрел на нее с мудрой усмешкой: "Сегодня твоя ночь. Наслаждайся!" "Господи, Жень, что бы я без тебя делала, – сказала она под утро, когда они ожидали электричку на заледеневшем перроне. – Я бы уже сто раз умерла..." – "Умирают всего один раз, глупая", – он поднес к губам ее озябшие ладони, согревая их своим дыханием. "Ты славный... добрый", – шепнула Ляля. В его глазах мелькнуло что-то новое, непривычное, спустя мгновение сменившееся знакомой полуусмешкой.

"Да любит он тебя, Лялька! – не выдержала близкая подруга Ольга, яростно запихивая в рюкзачок конспекты. – Об этом знают или догадываются все, кроме тебя. Ты витаешь черт знает в каких эмпиреях и ничего не замечаешь. Опустись, пожалуйста, на землю и попробуй разобраться, что тут у нас происходит!"

Опустившись на землю, Ляля обнаружила: после той удивительной ночи с балетом и циркачами что-то неуловимо изменилось. Женька по-прежнему был рядом в любые Лялины времена – бесшабашные и тяжелые, и по-прежнему с готовностью подставлял плечо, но манера оборачивать все в шутку или анекдот почему-то утратила свою симпатичную безыскусность. Теперь он чаще отмалчивался, и их всегдашние посиделки тет-а-тет постепенно превращались в грустный ритуал. "У меня для тебя новость, – сказал он спустя год после ночной вылазки в Н-ск и через полгода после блестящей защиты кандидатской. Они сидели в его комнатушке в аспирантском общежитии и пили кофе. "В общем, так. Хочу познакомить тебя со своей невестой. Как ты смотришь на это?" – "Боже мой, до чего же ты стал скрытным, друг мой. А я и не знала, что у тебя есть невеста, – искренне удивилась Ляля. "Да, – сказал он, – теперь есть". – "Не чувствуется ликования в народе. Женечка, ты ее любишь?" – "Ляля, я люблю тебя. Понимаешь? Тебя!" – "Ну вот, – пролепетала Ляля, – только этого нам не хватало..." – "Все понял. Без комментариев. Предлагаю отметить это событие. Поехали в кабак". – "В "Долину"? – тихо спросила Ляля. Ей вдруг стало не по себе. "Нет, в Дом ученых. Положение обязывает", – усмехнулся он.

В респектабельно-чинном ресторане Дома ученых Женька, никогда не отличавшейся тягой к алкоголю, неожиданно быстро набрался. Несвойственные ему цветистые тирады в качестве тостов звучали чуть ли не каждые десять минут. Ляля выскользнула из-за стола и отправилась ловить такси. В теплой утробе машины, жарко привалившись к ее плечу, Женька вдруг пробормотал совершенно трезвым голосом: "Хочешь цитату из Сашки Лунева?" (Лунев, аспирант-философ, дружил с Женькой и изредка читал ему свои стихи.) "Давай из Лунева", – вздохнула Ляля. "Меня любили нелюбимые – и нелюбимый я любил", – с готовностью выпалил Женька. Он повторял эту фразу вновь и вновь, на разные голоса, с разными интонациями, от фиглярской до трагической, вцепившись в Лялину руку, на которой к утру проступили бледные синяки.

Развелся Женька через два года и накануне выезда на ПМЖ в Израиль женился снова на симпатичной темноволосой Ирочке. С Лялей они случайно встретились в Тель-Авиве, на автобусной остановке рядом с "Бейт-Маарив". Ляля была в шелковом алом пиджачке и узкой юбке. На эту вызывающую алость, на тяжелую гриву разметавшихся по плечам волос немедленно наткнулся взгляд выходящего из автосалона Женьки. И, наткнувшись, вспыхнул радостным узнаванием: "Она!" В битком набитом автобусе, с ревом катившем по бесконечной Жаботински, их поглотила и стиснула толпа пассажиров. Невольно прижавшись к крепкому замшевому плечу, Ляля вдруг ощутила хорошо знакомое чувство покоя и надежности, исходивших от Женьки. Он обнял ее, и так они ехали до Лялиной остановки, тихо переговариваясь и на прощание наспех обменявшись телефонами. Теперь Ляля была уверена лишь в одном: у нее снова есть Стена. Прикрытие.

Женя Терновский, доктор наук, потихоньку делал карьеру в местном филиале крупной международной фирмы, его жена работала на полставки в страховой компании, в свободное время без устали обеспечивая Женьке домашний уют и любовно пестуя двоих детей. Лялю Ирочка приняла безоговорочно, бабьим наитьем осознав полную бессмысленность ревности. Да и глупо было ревновать к Ляле, которая, по мнению Ирочки, блистала где-то в иной жизни, отнюдь не посягала на доктора Терновского и лишь изредка звонила. Правда, после ее звонков Женька обычно срывался куда-то и ненадолго исчезал. "Ляля просила", – говорил потом, не пряча глаз. "Ну и ладно, – думала Ирочка. – Они ведь старые друзья. И если Женя может помочь Ляле, то почему бы нет?"

В "тойоте", несущейся по иерусалимской дороге, двое тягостно молчали. Он думал о том, что она все еще волнует его – несмотря на годы и годы, на браки и разводы – ее и его, взрослеющих детей – его и ее. Несмотря на то, что в ее жизни всегда были другие. Другие, которым порой люто завидовал. Которых готов был разорвать в клочья. "Но почему, – спрашивал он себя, – почему она ни разу не выбрала меня?" Ее губы вновь порозовели, и ладони согрелись. Скоростное шоссе бодрило. Она осторожно коснулась его плеча: "Ты помнишь ту нашу ночную вылазку в Н-ск? Я всегда знала, что виновата перед тобой"... – "Не надо. Ты ведь скажешь сейчас, как благодарна мне и прочее"... Ее рука накрыла его руку. "Ты хочешь знать, почему мы несемся Бог весть куда... почему я выманила тебя из из уютного гнездышка... Но ведь мой ответ тебе известен, не так ли?" Он обреченно кивнул: "Тебе опять понадобилась стена. Защита. От кого?" – "От себя, милый. На сей раз – от себя". – "Кто он?" – "Он? Мой светлый ангел... которому я сама сказала: It's all over. Помнишь, ты говорил мне, что умирают один раз? Нет, Женька. Умирать можно много раз. Теперь я это знаю". Она закурила, торопливо выпуская дым в открытое окно. В ночном небе медленно таяли неясных очертаний облака. "Красивые", – подумала Ляля. "Послушай, а может, угомонишься?" – неуверенно попросил он. "Терновский, опять ты за свое.... Не грозит мне это. Скажи честно: тебе надоело быть Стеной?" – "Нет, – голос его дрогнул. – Я готов быть для тебя стеной столько, сколько будет нужно. Пока не уйду..." – "Спасибо. Только... не уходи раньше меня, обещаешь?" Он порывисто повернулся к ней. Долгий, долгий поцелуй... отнюдь не символический... отнюдь не братский...

***
...С тех пор как они расстались, внутри стало бестрепетно, светло и пусто. Как в квартире, из которой выехали жильцы, вывезя мебель, кухонную утварь, книги и снятые с антресолей вещички – по сути, бесполезные, но милые сердцу.
С тех пор как они расстались, выпустив на волю всех демонов, подавив в себе все самое лучшее, самое нежное, еще совсем недавно столь щедро даримое и столь же благодарно принимавшееся, их души, отряхнув прекрасный и горький опыт любви, и сумасшествия прикосновений, и восхитительно бессвязного лепета в ночи, и куража двойного джина с тоником, и теплого пепла всех выкуренных сигарет, и липких навязчивых страхов, и робкого дуновения надежды, и безнадежных схваток, в которых не бывает победителя, и осколков тех самых, нашептанных в сокровенные минуты, слов, и дрожащих от бессилия губ, и умерших телефонов, и сошествия в ад, – их души, став свободными, поднялись туда, куда не способно завести даже самое изощренное воображение. Время от времени обе возвращались, как бы пытаясь вспомнить что-то единственно нужное и важное. Той ночью, слегка покружив над иерусалимским шоссе, на обочине которого одиноко стыла после бешеной гонки светлая "тойота", души на миг замедлили парение, словно в раздумье, а потом устремились – выше и дальше, дальше и выше, торопясь узнать друг друга где-то в параллельном мире... в ином времени и измерении... Где-то, где они будут счастливы вместе – ведь именно так, вероятно, и было задумано кем-то, когда-то.

Тель-Авив, 2002


 

Все имена вымышлены.
Все совпадения случайны.

©Текст был опубликован мной несколько лет назад в одном из женских журналов.
Я лишь немного подредактировала его.
 
Tags: love story, дыбр, жизнь, слова мои
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 128 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

Recent Posts from This Journal